Утро вечера мудренее но и в вечере что то есть
Утро вечера мудренее но и в вечере что то есть
Здесь лапы у елей дрожат на весу,
Здесь птицы щебечут тревожно.
Живешь в заколдованном диком лесу,
Откуда уйти невозможно.
Твой мир колдунами на тысячи лет
Укрыт от меня и от света.
И думаешь ты, что прекраснее нет,
Чем лес заколдованный этот.
Пусть на листьях не будет росы поутру,
Пусть луна с небом пасмурным в ссоре,-
Все равно я отсюда тебя заберу
В светлый терем с балконом на море.
В какой день недели, в котором часу
Ты выйдешь ко мне осторожно?
Когда я тебя на руках унесу
Туда, где найти невозможно?
Украду, если кража тебе по душе,-
Зря ли я столько сил разбазарил?
Соглашайся хотя бы на рай в шалаше,
Если терем с дворцом кто-то занял!
«Утро вечера, ведь, мудреней!»
И народная мудрость права.
Спать ложись и усни поскорей,
В тишине повторяя слова:
«Утро вечера, ведь, мудреней!»
На заре восходящего дня
В нежно-розовой дымке своей,
С первым солнцем разбудит тебя
Утро, вечера, что мудреней.
И прогонит печаль твою прочь,
Мысли свежие станут светлей
Лишь рассеется тёмная ночь.
Утро вечера, всё же, мудрей!
И не так уже плохи дела,
Чтоб решились проблемы скорей,
Не забудь золотые слова:
«Утро вечера, ведь, мудреней!»
Слева бесы, справа бесы.
Нет, по новой мне налей!
Эти — с нар, а те — из кресел, —
Не поймёшь, какие злей.
Показать полностью.
И куда, в какие дали,
На какой ещё маршрут
Нас с тобою эти врали
По этапу поведут?
Ну а нам что остаётся?
Дескать, горе не беда?
Пей, дружище, если пьётся, —
Все — пустыми невода.
Что искать нам в этой жизни?
Править к пристани какой?
Ну-ка, солнце, ярче брызни!
Со святыми упокой…
А просто завершался день,
Показать полностью.
Дыша спасительной прохладой,
И в глубине большого сада
Деревья уходили в тень.
Ночная мгла съедала дом –
Лишь окна в нём желтели ярко,
Горя, как три свечных огарка,
Но плавя сумерки с трудом.
И ветер ласковой рукой
Скользил по лёгким шторам белым.
И двор застыл оцепенело,
Впадая в царственный покой.
Но в доме жизнь ещё текла:
Струился свет под абажуром,
Блины, как будто из ажура,
Нам мама к ужину пекла.
На сердце был и мир, и лад
От тишины, от чая с мятой
(Что в старом чайнике пузатом
Пыхтел, пуская аромат),
От джема в вазе, на столе,
От свежей корочки на хлебе…
«Утро вечера мудренее, но и в вечере что-то есть»
25 июля 1980 года скончался Владимир Высоцкий, поэт и актер, который был настоящей звездой в Советском Союзе. Его песни разошлись на цитаты и стали культовыми.
«Песне, в отличие от человека, можно продлить жизнь. У песен счастливее судьба, чем у людей, потому что хороший, достойный человек очень много волнуется, нервничает, беспокоится за своих близких и помирает раньше, чем плохой… А с песней наоборот — песня, если она того стоит, может жить долго».
«Почему-то все люди, выступая по телевидению, стараются казаться умнее, чем они есть на самом деле. И даже самые уважаемые мною поэты, писатели или актеры, которых я жутко люблю, когда они играют на экране, в таких передачах почему-то не умнее, но чуть-чуть другие, чем они есть. А ведь самое интересное узнать, какие они на самом деле».
Оторвите от сердца аорту, —
Сердце можно давно заменять.
Не послать ли тоску мою к чёрту…
Оторвите меня от меня!
«Я отвечаю за свое творчество перед страной, которая поет и слушает мои песни, несмотря на то, что их не пропагандируют ни радио, ни телевидение, ни концертные организации».
Я надеялся втайне,
Что тебя не листали,
Но тебя, как в читальне,
Слишком многие брали.
«Счастье — это путешествие, необязательно из мира в мир… Это путешествие может быть в душу другого человека, путешествие в мир писателя или поэта… И не одному, а с человеком, которого ты любишь. Может быть, какие-то поездки, но вдвоем с человеком, которого ты любишь, мнением которого ты дорожишь».
Пришла пора всезнающих невежд,
Всё выстроено в стройные шеренги.
За новые идеи платят деньги,
И больше нет на «эврику» надежд.
«При знакомстве я всегда вижу в человеке только хорошее. Пока сам человек не докажет обратное».
«Я не могу спать. Нельзя спать, когда кругом в мире столько несчастья и храпят».
«…Иногда напишешь песню и вдруг видишь: сам ведешь себя несоответственно. Вот, например, после того как я написал «Балладу о переселении душ», стал приглядываться к собакам. Думаю: а вдруг это какой-нибудь бродячий музыкант раньше был?»
«Героев я не ищу — в каждом из нас похоронено по крайней мере тысяча персонажей».
«Несколько раз я уже похоронен, несколько раз уехал, несколько раз отсидел, причем такие сроки, что еще лет сто надо прожить… Одна девочка из Новосибирска меня спросила: «Правда, что вы умерли?» Я говорю: «Не знаю».
Утро вечера мудренее но и в вечере что то есть
Владимир Высоцкий
Дельфины и психи
Записки сумасшедшего, или Жизнь без сна
Все, нижеисписанное мной, не подлежит ничему и не принадлежит никому. Так.
Только интересно, бред ли это сумасшедшего или записки сумасшедшего, и имеет ли это отношение к сумасшествию?
________________________
Доктор! Я не хочу этого лекарства, от него развивается импотенция. Нет развивается, нет развивается, нет развивается! Нет, нет, нет! Ну, хорошо, только в последний раз! А можно в руку?! Искололи всего, сволочи, иголку некуда сунуть.
Далее и везде примечания.
У Эйнштейна второй его постулат гласит: скорость света не зависит от скорости движения источника. Проще говоря:
> L
» WIDTH=223 HEIGHT=56 BORDER=0>
В кабинет профессора Корнеля, или нет, Расина, тогда ладно. В кабинет некоего профессора лингвиста-ихтиолога развязной походкой вошел немолодой уже дельфин. Сел напротив, заложил ногу за ногу, а так как закладывать было нечего, то он сделал вид, что заложил. И произнес:
— Я сказал только «ну-с!»
— Я сейчас распоряжусь, и его строго накажут.
— Не беспокойтесь, он уже наказан, но вы должны были бы попросить извинения за него, ведь вы той же породы и тоже не всегда стесняетесь в выражениях! Население требует. Иначе будут последствия!
Дельфины вообще любят резвиться. Они от людей отличаются добротой, выпрыгивают из воды, улыбаются и играют с детьми дошкольного возраста. Но этот дельфин, кажется, вовсе не собирался играть с дошкольниками. Во всяком случае, так показалось профессору, и он покорно встал на шатающиеся ноги.
Доктор, я не хочу этого лекарства, от него бывает импотенция! Нет бывает, нет бывает, да бывает же, черт возьми! Ну ладно, в последний раз! Ну зачем опять! Прошу же в руку!
Шестым чувством своим, всем существом, всем данным господом богом разумом уверен я, что нормален. Но, увы! Убедить в этом невозможно, да и стоит ли!
Сейчас начнутся процедуры, сиречь хвойные ванны, кои призваны поднимать бодрость духа нашего и тела, а также и достоинство.
Да! Да! Благодарю! Я и буду голодать на здоровье. Читали историю КПСС? Нет, старую! Там многие голодали и, заметьте, с успехом. А один доголодался до самых высоких постов и говорил с грузинским акцентом. Он уже, правда, умер и тут только выяснилось, что голодовки были напрасны. Но ведь это почти через 40 лет. Ничего, лучше жить 40 лет на коне, чем без щита. Я лучше поживу, а потом, уже после смерти, пускай говорят: вон, он-де голодал и поэтому умер. Пусть говорят, хоть в сумасшедшем доме. Мне хватит этих 40.
Зовут на прогулку. Там опять они, они, эти люди, которых зовут не иначе, как «больной» и обращаются ласково, до ужаса ласково. Пойду. От судьбы не уйдешь! Ни от своей, ни от мировой. Тем более, что наши судьбы, как две большие параллели.
Вот лексикон! Надо запомнить и все встанет на место: мы называемся «чума», а есть еще «алкоголики». Вот и все. Надо же, как просто.
— А вы знаете, я ведь начальник Галактики. Это очень, очень много. А вы, ну что вы?
Каждый человек может делать то, что хочет или не хочет его начальник. Есть такой закон. А если нет начальника, то и закона нет, и человека, следовательно, нет. Ничего нет. Есть дома, окна, машины, а больше ничего. Нуль. Один всемирный нуль, как бублик, который никто не съест, потому что он не бублик вовсе, а нуль. Нуль.
— Напрасно стараетесь, профессор. Наша медицина шагнула далеко вперед, электроды изъяты. Это ваше наследие вспоминается теперь из-за многочисленных рубцов на голове и на теле. Идите и не оглядывайтесь!
Дверь распахнулась, и глазам профессора предстало продолжение его страшного сна. Боже, какое это было продолжение!
Все дельфины-белобочки сбились в кучу и, громко жестикулируя, нет, жестикулировать им, собственно, нечем, громко крича на чистом человеческом языке, ругали его, профессора, страшными словами, обзывали «мучителем людей», то есть дельфинов, а кто-то даже вспомнил Освенцим и крикнул: «Это не должно повториться!»
Кругом царила картина хаоса и какого-то жуткого напряжения, даже ожидания.
Хорошо, что толстые стены заглушали этот вой, треск, писк, доходящий до ультразвука, но что, если вынесет наружу?! Там, там ведь акулы и кашалоты, касатки и спруты. Бр-р-ра. Профессор даже сжал зубы и сломал вставную челюсть. Он все-таки вынул ее и вдруг остолбенел. Во всем хаосе этом, среди всей этой культурной революции только одно существо было невозмутимо и спокойно. Это был служитель. Он сидел, нет, он стоял, словом, он как-то находился в пространстве и невидящими глазами смотрел вокруг.
— Что с вами? Вы сошли с ума! Идите сейчас же спать. Я побуду с ними вместо вас, я послежу за ни.
Профессор услышал сзади позвякивание трезубца и вспомнил, что следить уже, собственно, не за кем и, если уж кто за кем следит.
— Как вы смели оскорблять животных!
Боже! Он опять забылся. Какой-то дельфин юркнул к борту, нажал на датчик и в ту же секунду служитель бросился на профессора, выхватил у него, оторопевшего, челюсть из рук и растоптал ее прямо на глазах на дорожке у бассейна. Это категорически воспрещалось, и профессор все понял. Они сделали с ним то же, что мы до этого сделали с ними. Они вмонтировали в него. какой ужас! Да, и за такой короткий срок исследовали и научились управлять. Кошмар.
Он резко обернулся. На уровне его головы стояла морда одного из трех китов (он, конечно, опирался на двух других).
— Ну, хорошо! Так! господа!
— Долой дружбу ходящих по суше!
Профессор даже с некоторой нежностью благодарно взглянул на дельфина (недаром я его любил, когда он был животным).
Но, стоп! Как же он шел по коридору, как он сидел у меня? Он же не должен мочь, не может, должен. Профессор глянул вниз и упал.
У дельфина не было ног, но у него что-то было, и на этом «чем-то» были надеты его, профессора, ботинки.
________________________
Только там дурно, там все время эти психи, эти проклятые психи раскрывают окна и сквозят. Я буду жаловаться завтра. Зачем завтра. Сейчас же напишу Косыгину. Эх! Погасили свет, как же можно! Как же вам не стыдно. Ну, дайте только выздороветь. Покойной ночи. Жгу спички и пишу. Так делал Джордано Бруно. Он и сгорел поэтому так быстро. А я не могу, я пойду и буду спать, чтобы выжить, а уж тогда.
Доктор! Я не могу спать, а ведь вы приказали, вы и лекарства-то мне колите эти самые, чтобы я спал, а от них импотенция. Да-да, не убеждайте меня, мне сказал алкоголик, а он-то знает, и сам, в конце концов, читал в медицинском справочнике.
Доктор, отпустите меня с богом! Что я вам сделал такого хорошего, что вам жаль со мной расставаться? Я и петь-то не умею, без слуха я, и исколот-то весь иглами и сомнениями.
О! Боги! Боги! Зачем вы живете на Олимпе, черт вас подери, в прямом смысле этого слова.
Тут они должны сказать «спасибо» и разойтись обратно в больницу.
Сегодня все получили по 100, потому что вопрос был хороший: «У вас водка есть?»
Да! Совсем забросил я теорию нелинейных уравнений в искривленном пространстве. Надо будет вспомнить, а сейчас для тренировки:
Эти идиоты играют в домино. Глупо, выигрывает тот, у кого меньше очков. Это уж совсем чушь. Думают и стучат, стучат. Зачем стучать? Не стучите! Слышите! Слышите! Стукачи. Предатели! Продажные твари! Только не бейте меня. Нельзя бить, я еще ничего не сделал!
| Старый барабанщик, старый барабанщик, Старый барабанщик крепко спал. Новый. Новый. Новый. Настучал. Тот проснулся, перевернулся и три года потерял. А новый барабанщик, новый барабанщик Барабан его забрал. |
Это просто так. Я вообще не поэт, я. Кто я? Что я? Зачем я? Жизнь, какая же ты все-таки сволочь!
«Я, нижеподписавшийся, Соловейчик Самуил Яковлевич, армянин по национальности, а если хотите, и не армянин, возраста 43 лет, 12 из которых я отдал вам, уважаемый друг, торжественно и в присутствии понятых заявляю, что:
В связи со всем вышенаписанным, считаю себя, наконец, здоровым и абсолютно, слышите, абсолютно нормальным. Прошу отпустить меня на поруки моих домочадцев, выписанных вами вчера из этой же больницы, (вы ведь ни разу не дали нам увидеться), и горячо любимых мною, надеюсь, взаимно.
Хватит, наиздевались, проклятые!
С любовью и уважением к вам,
Что же будет с Россией? Что?! Кто мне ответит? Никто!
Вот моя последняя записка:
«Я вчера много работал! Прошу не будить! Никогда. Засыпаю насовсем. Люди, я любил вас! Будьте снисходительны!»
А вот мое завещание. Я не терплю завещаний, они все фальшивые, особенно политические, за некоторым исключением, конечно.
Люблю короткие рассказы и слова.
И еще слова: миф, блеф, треф, до, ре, ми, фа. Коротко и ясно. И никаких. Какая гармония, симметрия, инерция. Господи! До чего красиво.
— Его же ею и связали.
— Испортили все-таки, значит?
— Зачем портить? Целиком!
Первое, что увидел профессор, очнувшись, это было громадное лицо дельфина, вблизи похожее на лик какого-то чудовища или на кого-то, похожего на Бармалея из Диснеевских фильмов, а не в исполнении Р. Быкова. На лице написано было какое-то даже беспокойство. И оно махало трезубцем возле лица профессора, тот позвякивал, но прохлады не давал.
— Что с вами? В наши планы это не входит. Мы не собираемся делать с вами ничего подобного. Наоборот, мы хотели бы вас приобщить, так сказать. Но надо же сначала извиниться!
В кабинете они расположились в креслах, и беседа пошла более непринужденно. Дельфин позволил профессору курить, но резко отказался от спиртного, а потом, опережая вопросы, начал:
На поверхность всплыла замечательная челюсть, о которой профессор и мечтать не мог. Какие теперь челюсти? Теперь забрала, а не челюсти!
Моллюск взбаламутил воду и был увезен служителем с вмонтированным в мозг электродом.
Дельфин, видя такое его состояние, не счел возможным продолжать разговор и молвил только:
На следующий день протрезвевший профессор нашел у себя на столе нечто. В нем было коротко и недвусмысленно:
«Союз всего разумного в океане предлагает человечеству в трехдневный срок провести следующие меры:
1. Ввести сухой закон для научных работников.
2. Закрыть все психиатрические клиники и лечебницы.
3. Людей, ранее считавшихся безумными, распустить с почестями.
4. Лечебницы сдать под школы.
В случае, если это не будет выполнено, Союз предпримет необходимое. В случае выполнения, Союз больше ничего не требует от человечества и прекращает всякие контакты впредь до лучших времен.»
Весь следующий день профессор по радио и телевидению, а также в личных беседах убеждал мир пойти на уступку, уговаривал и умолял, рисовал жуткие картины и радужные перспективы. Он принял множество корреспондентов и некорреспондентов. Но. увы! Он ничего не мог доказать. Океанариум опустел, исчез куда-то и служитель с электродом. Конечно, люди не верили, смеялись и улюлюкали.
— Как можно выпустить безумных в наш и без того безумный мир, как можно не пить научным работникам?1
Кто-то подал мысль, что это он все выдумал, чтобы скрыть бессилие, он обманул надежды, люди так уповали, а он. И еще кто-то подал еще более разумную идею, что профессор сам безумен. На том и порешили, и упрятали самого великого профессора ихтиолога-лингвиста в психиатрическую лечебницу.
Сейчас опять будут делать эти проклятые уколы. Доктор, заклинаю вас! От них развивается. только в руку. что? Боже! Неужели я победил?! Мне будут делать инсулин, чтобы лучше есть и спать. Не хочу спать! Жизнь без сна! Ага, моя тайна. Моя. Колите, доктор, и будьте снисходительны, я любил вас. Больно! Больно же.
— Знаете как поп попадью извел?
Безумству храбрых поем мы песню. Например, такую:
| «Ничего не знаю, ничего не вижу, ничего никому не скажу, га-га-га-га.» |
— Да, я ихтиолог-лингвист.
— Ничего, это пройдет. Поколют вас и пройдет.
— Мир на грани катастрофы.
— Это вам тогда надо с начальником Вселенной, что ли поговорить.
— Да поймите вы! Дельфины выше нас по разуму, они сделают что-то ужасное, даже нельзя предположить что! О, боже!
Человек со вставной челюстью молол какую-то совсем уж чушь. Про какой-то делфиний ультиматум. И выл. Его, конечно, перевели вниз, к буйным. Жаль! Попрошу врача о снисхождении. Все-таки он меня любит. Или привык. Нет, любит, конечно, любит. Иначе почему не отпускает от себя? Попрошу.
У нас антисемит есть. Не явный, но про себя. Но я видел, как он смотрел на Мишку Нехамкина сзади. Такой взгляд! Гестаповец бы позавидовал такому взгляду.
Слава богу! Я ошибся. Просто Мишка помочился на него ночью. Он и смотрел. Еще бы, посмотришь тут. А Мишка тоже. Разве так поступают интеллигентные люди? Мочится на живого человека, да еще больного. Ай-яй-яй. А еще член-корреспондент какого-то журнала.
Все бегут к окнам и что-то кричат. Что они кричат? Ведь тихий час сейчас. Придет главврач и всем попадет. Да! Именно этим и кончится.
Кто-то вошел. О, что это! Что это?! Какие-то люди, нет, не люди. Какие-то жуткие существа, похожие на рыб. Это, наверное, из первого отделения. Не может быть! Даже там таких не держат. Какой-то жуткий маскарад. Но нет, они улыбаются, они распахнули настежь все входы и выходы, они идут к нам и какими-то чудными голосами что-то читают. Про нас. Мы свободны!
«Постановлением всего разумного. » Неужели? Да здравствует! Не может быть!
Все не может быть «да здравствует». А по отдельности. Все обнимаются. А человек со вставной челюстью плачет и говорит:
— Я предупреждал, я сделал все возможное.
Спасибо вам, спасибо! Свершилось! И дельфины оказались великодушнее, чем грозились. Они никому ничего не сделали и даже сняли первый пункт. Пейте, пейте работники науки! Сейчас можно. Мы свободны! Как хорошо все-таки чувствовать себя здоровым человеком, и чтобы все это знали.
На берегу океана и вдоль его берегов, на воде, и под водой бродят какие-то тихие существа. Некоторые из них иногда что-то выкрикнут или забьются в истерике. Но, в основном, они тихие. К ним все время подплывают дельфины и они гладят их по спинам, или дельфины гладят их. И существа позволяют дельфинам залезать им на спину и щекотать себя под мышками, и даже улыбаются, как будто им приятно. А может быть, им и в самом деле хорошо!? Кто знает.
Вечер
Ручей, виющийся по светлому песку,
Как тихая твоя гармония приятна!
С каким сверканием катишься ты в реку!
Приди, о Муза благодатна,
В венке из юных роз с цевницею златой;
Склонись задумчиво на пенистые воды
И, звуки оживив, туманный вечер пой
На лоне дремлющей природы.
Когда с холмов златых стада бегут к реке
И рева гул гремит звучнее над водами;
И, сети склав, рыбак на легком челноке
Плывет у брега меж кустами;
Все тихо: рощи спят; в окрестности покой;
Простершись на траве под ивой наклоненной,
Внимаю, как журчит, сливаяся с рекой,
Поток, кустами осененный.
Как слит с прохладою растений фимиам!
Как сладко в тишине у брега струй плесканье!
Как тихо веянье зефира по водам
И гибкой ивы трепетанье!
Где вы, мои друзья, вы, спутники мои?
Ужели никогда не зреть соединенья?
Ужель иссякнули всех радостей струи?
О вы, погибши наслажденья!
О братья! о друзья! где наш священный круг?
Где песни пламенны и музам и свободе?
Где Вакховы пиры при шуме зимних вьюг?
Где клятвы, данные природе,
Мне рок судил: брести неведомой стезей,
Быть другом мирных сел, любить красы природы,
Дышать под сумраком дубравной тишиной
И, взор склонив на пенны воды,
Творца, друзей, любовь и счастье воспевать.
О песни, чистый плод невинности сердечной!
Блажен, кому дано цевницей оживлять
Часы сей жизни скоротечной!
Кто, в тихий утра час, когда туманный дым
Ложится по полям и холмы облачает
И солнце, восходя, по рощам голубым
Спокойно блеск свой разливает,
Спешит, восторженный, оставя сельский кров,
В дубраве упредить пернатых пробужденье
И, лиру соглася с свирелью пастухов,
Поет светила возрожденье!
Утро вечера мудренее но и в вечере что то есть
Утро вечера мудренее, но и в вечере что-то есть.
А в ответ мне «Видать был ты долго в пути
И людей позабыл, мы всегда так живем.
Тpаву кушаем, век на щавеле
Скисли душами, опрыщавели.
Да еще вином много тешились
Разоряли дом, дрались, вешались.
Ах, как нам хочется, как всем нам хочется
Не умереть, а именно уснуть.
Бог создал человека,
Как пробный манекен.
Видно люди не могут без яда,
Ну а значит не могут без змей.
Всё человечество давно хронически больно,
И всю историю оно болеть обречено.
Даже падать свободно нельзя,
Потому что мы падаем не в пустоте.
Детям вечно досаден
Их возраст и быт…
Для пуль все досягаемы,-
Ни черта нет, ни бога им…
Жених годился ей в отцы, и как оказалось, это было единственным, на что он годился.
Зачем мне быть душою общества,
Когда души в нем вовсе нет!
Какие странные дела..
У нас в России лепятся!
Лучше гор могут быть только горы,
На которых еще не бывал.
Мне вчера дали свободу.
Что я с ней делать буду?
Может лучше про реактор,
Про любимый лунный трактор?
Мы успели: в гости к Богу
Не бывает опозданий.
Так что ж там ангелы поют
Такими злыми голосами?!
Нам осталось уколоться и упасть на дно колодца,
И пропасть на дне колодца, как в Бермудах навсегда.
Нас всегда заменяют другими,
Чтобы мы не мешали вранью.
Но даже светлые умы
Все размещают между строк:
У них расчет на долгий срок.
Но родился и жил я и выжил,
Дом на Первой Мещанской в конце.
Там за стеной, за стеночкою, за перегородочкой
Соседушка с соседушкою баловались водочкой.
Все жили вровень, скромно так: система коридорная,
На тридцать восемь комнаток всего одна уборная.
Здесь на зуб зуб не попадал, не грела телогреечка,
Здесь я доподлинно узнал, почем она, копеечка.
С меня при цифре 37 в момент слетает хмель.
Вот и сейчас как холодом подуло:
Под эту цифру Пушкин подгадал себе дуэль
И Маяковский лег виском на дуло.
Словно мухи, тут и там,
Ходят слухи по домам,
А беззубые старухи
Их разносят по умам.
Снег без грязи, как долгая жизнь без вранья.
Соглашайся хотя бы на рай в шалаше
Если терем с дворцом кто-то занял.
Тишина, только чайки, как молнии
Пустотой мы их кормим из рук
Но наградою нам за Безмолвие
Обязательно будет Звук.
У братских могил нет заплаканных вдов
Сюда ходят люди покрепче,
На братских могилах не ставят крестов.
Но разве от этого легче?
Удивительное рядом, но оно запрещено!
Утро вечера мудренее, но и в вечере что-то есть.
Утро мудренее!
Но и утром все не так
Нет того веселья:
Или куришь натощак,
Или пьёшь с похмелья.
Эх вы парни, про вас нужно повесть,
Жалко, повестей я не пишу.
Я не люблю любое время года,
Когда веселых песен не пою.